Ко мне в кабинет часто приходят очень "подготовленные" люди. Взрослые, начитанные, с четким запросом. Их речь пестрит терминами: "родительская фигура", "перенос", "сепарация", "созависимость". Их интеллект собрал целую библиотеку психологических знаний в попытке объяснить ту внутреннюю боль, у которой нет слов.
Их запрос звучит по-деловому, почти как жалоба на нерадивого сотрудника: "Я хочу скорее проработать это, избавиться от этого, я хочу измениться!" Они требуют инструментов, техник, плана действий. "Помоги мне стать независимым от чужой похвалы, внимания и мнения!" — говорят они, и в этом слышится желание накачать еще одну "психическую мышцу", стать еще сильнее, еще взрослее, чтобы наконец-то перестать терять дар речи перед начальником или вновь и вновь доказывать что-то маме, которой уже за 60.
В этот момент я смотрю на них и вижу другую картину. За ширмой их взрослой, функциональной личности прячется маленькая белокурая девочка с голубыми глазами. Или мальчишка с взъерошенным чубом, которого поставили в угол кабинета и велели не отсвечивать, пока "взрослый" решает свои проблемы.
Эти дети смотрят на мир распахнутыми глазами, и в их взгляде застыла история. История одиночества, ненужности и нередко насилия.
Что же видел и слышал этот ребенок? "Посмотри, какая ты некрасивая, когда плачешь". "Отстань, не до тебя сейчас".»Мама не придет!» «Это всё из-за тебя!» "Отойди! Не трогай!". "У тебя ничего не получится". "Мало ли что ты хочешь".
Они наблюдали то, что не должны были видеть дети: сцены насилия, пьяных родителей, безразличие. И их самая базовая, жизненно важная потребность — быть замеченными, услышанными, названными "самым лучшим в мире малышом" — осталась неудовлетворенной. Им не нужны были игрушки и подарки, им нужно было внимание, время и любовь.
И вот этот "голодный", "брошенный", "незамеченный" ребенок стоит сейчас в углу моего кабинета, пока его взрослая "оболочка" ждет от меня инструкций по самосовершенствованию. И это тот самый момент, когда начинается терапия. Начинается с того, что я поворачиваюсь к тому самому малышу.
Наш кабинет становится местом, где мы наконец-то замечаем его. Мы умиляемся, слушаем, вытираем слезы, дуем на разбитые коленки. Мы даем ему пространство и право говорить о том, как горько, обидно, страшно и одиноко. Как не хватило любви.
Порой этот дефицит кажется невосполнимым. Но я верю и знаю по опыту, что каждому такому "внутреннему ребенку" предназначено ровно столько любви, сколько нужно для исцеления его души. И в терапии он получает ее сполна.
Меня не перестает восхищать работа этой целительной силы терапии. Я готова много часов проводить в своем кабинете ради того, чтобы быть свидетелем того, как однажды эти Оли и Миши, напитанные вниманием и принятием, заходят в мой кабинет уже спокойными и окрепшими взрослыми. Живыми, чувствующими, творческими и цельными.
